Неточные совпадения
— По
закону так-с, —
заметил Иван Матвеевич. — Сами изволили подписать: вот подпись-с!
Прежде бывало, — говорил Голенищев, не
замечая или не желая
заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии,
закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были
законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими.
— Я вот что намерен сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные
законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я
заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все
заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
В каждом государстве они
сметут в кошели свои все капиталы, затем сложат их в один кошель, далее они соединят во единый мешок концентрированные капиталы всех государств, всех наций и тогда великодушно организуют по всей земле производство и потребление на
законе строжайшей и даже святой справедливости, как это предуказывают некие умнейшие немцы, за исключением безумных фантазеров — Карла Маркса и других, иже с ним.
Подите с ними! Они стали ссылаться на свои
законы, обычаи. На другое утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что он отвалил, явились и баниосы, а сегодня, 11 числа, они приехали сказать, что письмо отдали, но что из Едо не получено и т. п. Потом
заметили, зачем мы ездим кругом горы Паппенберга. «Так хочется», — отвечали им.
Эйноске очень умно и основательно отвечал: «Вы понимаете, отчего у нас эти
законы таковы (тут он показал рукой, каковы они, то есть стеснительны, но сказать не
смел), нет сомнения, что они должны измениться.
Третьего дня наши ездили в речку и видели там какого-то начальника, который приехал верхом с музыкантами. Его потчевали чаем, хотели подарить сукна, но он, поблагодарив, отказался, сказав, что не
смеет принять без разрешения высшего начальства, что у них
законы строги и по этим
законам не должно брать подарков.
И того ради, существенная видится в том нужда, дабы можно было мне, яко градоначальнику, издавать для скорости собственного моего умысла
законы, хотя бы даже не первого сорта (о сем и помыслить не
смею!), но второго или третьего.
—
Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них
закон природы.
— В обыкновенных случаях жизни, — проговорил он тем самодовольно-доктринерским тоном, с которым спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и дразнил его, стоя за столом Федора Павловича, — в обыкновенных случаях жизни мордасы ноне действительно запрещены по
закону, и все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях жизни, так не то что у нас, а и на всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика, все одно продолжают бить, как и при Адаме и Еве-с, да и никогда того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.
За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы, что ли, очистились, али уж
законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не
смеет посечь, но зато они вознаградили себя другим и тоже чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем обществе.
С самого начала судебной реформы в кремлевском храме правосудия, здании судебных установлений, со дня введения судебной реформы в 1864–1866 годы стояла она. Статуя такая, как и подобает ей быть во всем мире: весы,
меч карающий и толстенные томы
законов. Одного только не оказалось у богини, самого главного атрибута — повязки на глазах.
Заметьте, что каждый человек, посвящающий себя
Закону, поддерживает мир и все дела творения исполняют свою функцию соответствующим образом благодаря ему.
Не зная
законов и русского судопроизводства, он попал в сенат, сделался членом опекунского совета, начальником Марьинской больницы, начальником Александрийского института и все исполнял с рвением, которое вряд было ли нужно, с строптивостью, которая вредила, с честностью, которую никто не
замечал.
— Свод
законов назначен для преступлений другого рода, —
заметил голубой полковник.
— Будет сообразнее с смыслом, изображенным в своде
законов, —
заметил прокурор.
— Генерал! Вспомни осаду Карса, а вы, господа, узнайте, что анекдот мой голая истина. От себя же
замечу, что всякая почти действительность, хотя и имеет непреложные
законы свои, но почти всегда невероятна и неправдоподобна. И чем даже действительнее, тем иногда и неправдоподобнее.
Не одними кулаками молодцы работают, бьются ногами и коленками, колотят зря по чем ни попало, лежачего только тронуть не
смеют — таков
закон на кулачных боях.
Дойдут до жены такие вести — жизни не рад будешь, да и тесть по головке не погладит: «Ты, дескать,
закон исполняй, а на чужих глаза пялить не
смей».
Просили его, целым кораблем
молили, чтобы поведал про новые
законы, правила и обряды, данные верховным пророком Максимом.
Закон,
мол, и вся недолга…
— В какой
закон? что ты,
мелево,
мелешь?
Приходит к царю-батюшке,
молит, просит родительского благословенья, государского позволенья —
закон свершить, честен брак принять, на меньшой девице-сестрице жениться.
— Клеветы какие-нибудь! —
заметила Маргарита оленевская. — Обнес кто-нибудь по злобе пред высшим начальством. Матушка Феозва, ты в
законах сильна, научи уму-разуму, нельзя ли просьбицу какую подать, чтоб избыть нам того разоренья?
Он сказал, что деньги утащил сегодня у матери из шкатулки, подделав ключ, потому что деньги от отца все его, по
закону, и что она не
смеет не давать, а что вчера к нему приходил аббат Риго увещевать — вошел, стал над ним и стал хныкать, изображать ужас и поднимать руки к небу, «а я вынул нож и сказал, что я его зарежу» (он выговаривал: загхэжу).
Для меня нет теперь ни страха, ни
закона, ни жалости; только злоба лютая и жажда
мести душат меня.
— Приказывать я вам не
смею, да это мне было бы и не к лицу. Вы годитесь мне в отцы. Но воспользоваться правами, предоставленными не лично мне, а занимаемому мною положению
законом, я не премину… — с достоинством отвечал Леонид Иванович.
Новский в небольшой, но энергичной речи нарисовал перед присяжными заседателями картины двух совершенных обвиняемой преступлений, выразил глубокое убеждение, что они обвинят ее, так как она сама созналась в них и это сознание вполне соответствует обстоятельствам дела, но
заметил при этом, что сознание подсудимой не может быть названо чистосердечным, за которое сам
закон смягчает наказание преступнику.
Месть, которая сначала была нравственным и религиозным долгом, после христианского откровения становится безнравственным, хаотическим инстинктом человека, который он должен побеждать новым
законом.
Этика
закона в сознании первобытном прежде всего выражается в
мести, и это проливает свет на генезис добра и зла.
Так, напр., инстинкт
мести, как говорилось уже, есть наследие древней социальной жизни, и он связан с
законом.
— Вон, Сперанский недавно
заметил, что там
законы лучше наших, а люди хуже, так может, ваше величество, это и происходит от их
законов, науки и развития… — снова, не отвечая на вопрос и глядя куда-то в пространство,
заметил граф.
— Не по
закону, а из жалости
молю вас это сделать!.. Взгляните на мою жену, она не перенесет вашей строгости! — говорил Клыков и, вскочив, схватил Вихрова за руку с тем, кажется, чтобы вести его в спальню к жене.
С одной стороны, государство праведно изобличает грех
законом и начальствующий носит
меч не напрасно.
— И
заметьте, — пояснил Семен Иваныч, — каждый день, в одни и те же промежутки времени, цифры всегда одинаковые. Колебаний — никаких! Такова незыблемость
законов статистики!
И ведь все-то он этак! Там ошибка какая ни на есть выдет: справка неполна, или
законов нет приличных — ругают тебя, ругают, — кажется, и жизни не рад; а он туда же, в отделение из присутствия выдет да тоже начнет тебе надоедать: «Вот, говорит, всё-то вы меня под неприятности подводите». Даже тошно смотреть на него. А станешь ему, с досады, говорить: что же,
мол, вы сами-то, Яков Астафьич, не смотрите? — «Да где уж мне! — говорит, — я, говорит, человек старый, слабый!» Вот и поди с ним!
— Что ж, так и по
закону следует, —
заметил нерешительно Яков Петрович.
— Так нет, стало, пашпорта? — ладно; это пункт первый. А теперь, — говорит, — будет пункт второй: кто бишь из вас старика, отравил? и в каких это
законах написано, чтоб
смел человек умереть без напутствия?
— Вы посмотрите, какой ужас! Кучка глупых людей, защищая свою пагубную власть над народом, бьет, душит, давит всех. Растет одичание, жестокость становится
законом жизни — подумайте! Одни бьют и звереют от безнаказанности, заболевают сладострастной жаждой истязаний — отвратительной болезнью рабов, которым дана свобода проявлять всю силу рабьих чувств и скотских привычек. Другие отравляются
местью, третьи, забитые до отупения, становятся немы и слепы. Народ развращают, весь народ!
— Родитель высек. Привел меня — а сам пьяный-распьяный — к городничему:"Я, говорит, родительскою властью желаю, чтоб вы его высекли!"–"Можно, — говорит городничий: — эй, вахтер! розог!" — Я было туда-сюда: за что,
мол?"А за неповиновение, — объясняется отец, — за то, что он нас, своих родителей, на старости лет не кормит". И сколь я ни говорил, даже кричал — разложили и высекли! Есть, вашескородие, в
законе об этом?
«Вложи
меч в ножны. Поднявший
меч от
меча и погибнет…» И он, князь — убийца Костогорова, должен стать самоубийцей. Таков божественный
закон возмездия.
— Да ведь в
законе глупорожденные также отнесены к сумасшедшим, —
заметил было прокурор.
Ведь
законы прекрасного установлены ими в их учебниках, на основании тех произведений, в красоту которых они веруют; пока все новое будут судить на основании утвержденных ими
законов, до тех пор изящным и будет признаваться только то, что с ними сообразно, ничто новое не
посмеет предъявить своих прав; старички будут правы, веруя в Карамзина и не признавая Гоголя, как думали быть правыми почтенные люди, восхищавшиеся подражателями Расина и ругавшие Шекспира пьяным дикарем, вслед за Вольтером, или преклонявшиеся пред «Мессиадой» и на этом основании отвергавшие «Фауста».
Восьмого мая, вернувшись с последнего экзамена,
закона божия, я нашел дома знакомого мне подмастерье от Розанова, который еще прежде приносил на живую нитку сметанные мундир и сюртук из глянцевитого черного сукна с отливом и отбивал
мелом лацкана, а теперь принес совсем готовое платье, с блестящими золотыми пуговицами, завернутыми бумажками.
— Ну что же,
мол, делать; если ты, презрев
закон и релегию, свой обряд изменила, то должна и пострадать.
— Чем труднее задача, тем приятнее победа, —
заметил Вершинин. — Вам, Сарматов, как человеку, знакомому с небесными светилами, нетрудно уже примениться к земным планетам, около которых приходится теперь вам вращаться наперекор
законам небесной механики.
И
заметьте, эти жертвы не случайность, даже не несчастие, а только простой логический вывод из математически верного
закона.
Это «все равно» породило в толпе недоумение: как же,
мол, так? час тому назад депутаты запрещены, через час опять дозволены;
закон меж тем не отменен, а два представителя власти говорят «все равно, высылайте».
Она бесцеремонно тыкала на них указательным пальцем, поясняя, что «это,
мол, дураки-постепеновцы, а этот — порядочный господин, потому что „из наших“, а тот — подлец и шпион, потому что пишет в газете, которая „ругает наших“, а кто наших ругает, те все подлецы, мерзавцы и шпионы; а вот эти двое — дрянные пошляки и тупоумные глупцы, потому что они оба поэты, стишонки сочиняют; а этот профессор тоже дрянной пошляк, затем что держится политико-экономических принципов; а тот совсем подлец и негодяй, так как он читает что-то такое о полицейских и уголовных
законах, в духе вменяемости, тогда как вообще вся идея вменяемости есть подлость, и самый принцип права, в сущности, нелепость, да и вся-то юриспруденция вообще самая рабская наука и потому вовсе не наука, и дураки те, кто ею занимаются!»
— Это проступок — самоуправство… Но в данном случае даже ненаказуемый, по
закону она права… Это нравственное самоуправство… Она считает, что деньги принадлежат ей по праву… Это — гонорар… — продолжал смеяться адвокат, не
замечая, что Николай Герасимович был бледен, как полотно.